Ответственность интеллигенции и оснащение сознания приломленно действительностью

Загрузка...

Существенность мифоритуальных конструкций в системе вождизма

 
Будучи составляющей действительности, производимое идеологией есть социальным фактом, отображающим и преломляющим иные элементы искомого. Все, причисляемое к идеологическому неоспоримо располагает определенным значением, предъявляя или же суррогатируя нечто вне его находящееся, т.е. является знаком, по крайней мере так это понимается и определяется автором работы. Непосредственно знаковое содержание трансформирует сознание в подлинное сознание. Теперь сознание восстает как asylum ignorantiae для всех философских построений, его превратили в склад всех объективно неразложимых остатков. Сознание превратили в «склад всех неразрешенных проблем, всех объективно неразложимых остатков. Вместо того, чтобы искать объективного определения сознания, им стали пользоваться для того, чтобы субъективировать и расправлять все устойчивые объективные определения» [Волошинов, с. 18]. Посильным есть осмысление того, что лишения сознание идеологического содержания приведет к искоренению оного, однако не следует путать идеологию, направленную на переиначивание действительности, и повседневную идеологию, дабы не возникало аллюзий на манипулятивный характер анализируемого.
 
На ровне с тем, что идеологическому присуще и неотъемлимо знаковое значение, отсутствие языка означает невозможность идеологии, и как следствие - сознания. Таким образом, язык является именно влияющей на действительность системой знаков, обладающей явственно зримой авантажностью. Согласно Фердинанду де Соссюру, «язык существует вне всякой зависимости от действительности и не подвержен влиянию каких бы то ни было внешних факторов, тогда как влияние языка на реальность посредством структурирования последней является неоспоримым» [Сосюр, с. 87].
 
Всеконечно, что «слово - идеологический феномен par excellence [Волошинов, с. 19], сущность какового поглощена назначением бытия знаком, т.е. все что производимо самим языком, проделывается и порождается именно знаком. Собственно, это назначение, эта функция может быть всемерной и любой сдвиг, принадлежащий сфере идеологии, непременно влечет за собой реформирование в слове. Впрочем, можно вполне говорить о неосновательности знака с поправкой на то, что оная всегда будет выступать некой протекцией для языка, дискредитируя даже возможность изменения его. Взаимодействие языка и реальности проистекает следующим образом: «здесь всё построено на сочетании языковых клише (функциональная и интерпретируемая устоявшаяся и устойчивая языковая конструкция) и речевых штампов (дисфункциональное неинформативное звуковое сочетание)» [Дридзе, с.105]. В ситуации, когда клише трансформируются в штампы, то наблюдается разрыв: «язык как система создаёт определённую реальность с собственным функциональным языком-речью, который, искажаясь, отражает/создаёт уже не изначальную реальность, а её фантом, подделку, подобие. Итак, обособляясь, язык создаёт свою реальность – т.н. мифы» [Литовченко].
 
Самобытность мифа, обращаясь к Р. Барту, заключается в следующем: он учреждается посредством «некоторой последовательности знаков, существующей до него» [Барт, с. 76], т.е. миф, как система, обладает вторичностью. В итоге, знак первой системы будет означающим во второй системе. При этом, следуя простой логике, уничтожение мифов не просто невозможно, но и анормально, если и поскольку мы имеем дело с политической реальностью, а для избавления от данного потребуется и ликвидация самой реальности, обуславливающая ликвидацию членов той социальной страты, устремленных в ее сохранении (ведь всегда существуют бенифициарии). В силу способности подчинять реальность, мифы, если вдуматься, обладают большим потенциалом мобилизации социума, чем само сознание, по существу, именно по это причине искомые столь эпохальны для проявлений вождизма. Совокупность мифов составляет дискурс, т.е. систему «функционального языка или образов языкового происхождения, сформированной обществом в целях распространения набора представлений, убеждений и норм; в то же время это воображаемое отношение людей к реальным условиям их бытия» [Ушаков; с. 108].
 
Торчинов Е.А. подразделяет мифологические системы на первичные -собственно мифологические - и вторичные, то есть те, каковы характеризуются трансперсональными состояниями. Не иначе вторичные являются элементами религиозных структур: «глубокие психологические, иногда экстатические переживания сопровождают и тоталитарные культы. Это - боготворение вождя, экстатическое состояние при его упоминании и тем более появлении, впадение в массовый транс при похоронах лидера [Торчинов, с. 52-53]. Оная характеристика, что важно, позволяет относить тоталитарные культуры к религиозным. В отсутствии весомого сопротивления люди становятся жертвами мифов: «они побеждены и покорены еще до того, как оказываются способными осознать, что же на самом деле произошло. Обычные методы политического насилия не способны дать подобный эффект. Даже под самым мощным политическим прессом люди не перестают жить частной жизнью. Всегда остается сфера личной свободы, противостоящей такому давлению» [Кара-Мурза]. Мифоритуальные конструкции разрушают подобные ценности.
 
Мифы есть незаменимы, если и поскольку они обосновывают потребность в формировании обновленного общества и человека (в условиях вождизма, само собой), именно на их основе преподносится пояснение всего существующего, потому что они по своей природе отрицают любую критику, применимую к ним. Подобные конструкции достаточно легко адаптируются в качестве установок, а в дальнейшем, по мере укрепления и стабилизации тоталитарных режимов, приобретают во многом и статус официальных догматов (превосходство арийской расы, диктатура пролетариата et cetera). Небезынтересно, что вышереченная харизма (понятие позаимствовано Вебером именно из сферы религии), как неотъемлемый элемент мифологической системы, в действительности является, производя выводы из А. Грамши, прикрытием наихудших демагогов, которые способны только вести за собой, обладают лишь талантом манипулировать, это откровенный перенос религиозной логики в сферу политики, т.е. по сути само словосочетание несет самоотрицание, если и поскольку строгое понятие «лидер» мы связываем с религиозным «харизматический». При всем возможном вале критики данного, прибегать к негации беспочвенно, поскольку сакрализация вождя явственно зримая, а вождийский «авторитет есть разделяемая иллюзия» [Литвак, 115]. Поэтому справедливо будет сказать и о том, что силу своего упомянутого мобилизационного потенциала, мифы способны маскировать/приглушать дефекты любого социального проекта, а это непомерно весомо, ибо если обездоленных людей много, и они сильны, проект под их давлением изменяется или, при достижении критического уровня, терпит крах. [Кара-Мурза 2].
 

Ответственность интеллигенции и фетишизация сознания

 
Положение интеллигенции в прошлом столетии весьма двойственное. С одной стороны, специалисты-теоретики совершенствуют свои знания и уровень духовной культуры для лучшего понимания мира, но с другой, осуществлялось уничтожение их способности к общественно-исторической ориентации. Востребованность именно данной плоскости не вызывает сомнения, поскольку нежелание и невозможность аналитически подходить к анализу, т.е. фетишизация, буквально воздвигает барьер перед критикой и обсуждением тех или иных социальных фактов, возводить в неприкосновенные которые откровенно рискованно. Если мы объективно взглянем на возникновению фашизма, то увидим, «какую серьезную ответственность за вызревание идеологии несет интеллигенция» [Лукач, 91], само собой и в вождийских государствах.
 
Опираясь на Грамши, вместно будет сказать о том, что власть страты располагающей господством держится не только на насилии, но и на согласии. Механизм власти – это «не только принуждение, но и убеждение. Овладение собственностью как экономическая основа власти недостаточно - господство собственников тем самым автоматически не гарантируется, и стабильная власть не обеспечивается» [Кара-Мурза]. По сути, понимание государства, есть понимание двух его основ - силы и согласия. Положение, при каковом можно зреть достаточный уровень согласия, Грамши называет гегемонией. Гегемония не есть чем-то вкорененным, она есть в болей мере процесс, характеризующийся динамикой, непрерывностью. При этом «государство является гегемонией, облеченной в броню принуждения» [Грамши, 247].
 
Кризис общества того времени отражается в кризисе философии. Он проявляется в критически опасном отрыве мышления, в частности философского, от социальной действительности, в силу того, что происходит отчуждение интеллигентов. Раскрывая проблему cui bono, Д. Лукач в своих трудах подводит к умозаключению, что современная философия есть ничем иным, как воплощением самого режима. Это обосновывается на примере нацизма: «Большинство интеллигенции приняло в этом (становлении режима) движении активное или пассивное участие. Вначале появлялись лишь эзотерические книги, одухотворенные эссе, связанные с подобными темами, - но затем из этого возникли газетные фельетоны, брошюры, радиодоклады и т.д., которые обращались уже к многотысячной аудитории. Наконец Гитлер извлек из всего реакционного содержания этих разговоров в салонах и кафе, университетских докладов и эссе то, что могло быть полезным для его уличной демагогии» [Лукач, 91-92].
 
Вождизм возможен и необходим тогда, когда существует неэффективность социальных структур и как следствие необходимость их обновления. Для тоталитарных государств – вождизм есть исключительно инструментом продолжения господства, в результате мы имеем следующую ситуацию: верхи вместо подавления масс идут на подавление единиц, с массами же они идут в союз, каковой обеспечивается посредством невозможности противопоставления массами существующей ситуации. Интеллигенция будет выступать как коллективный организм, состоящий из «отдельных индивидуумов, образующих этот организм постольку, поскольку они отдались во власть иерархии и активно принимают ее определенное руководство» [Грамши, 256-257]. На деле же получается, что интеллигенция, будучи представителями науки, отрицают свою причастность к политике, тогда коллективный организм начинает восприниматься как нечто для каждого чуждое, т.е. он становится не существующим как действенное, другими словами превращается в вышесказанный фетиш.
 
Задача же интеллигенции в оной ситуации – просветительское влияние на социум, однако в силу такого бытия и как результат утрата данной стратой тотальности, подразумевающая отказ от ответственности, опасность которого заключается в том, что сама интеллигенция заинтересована в навешивании ярлыков, обсуждение которых есть невозможно, происходит противоположное влияние, влияние обрабатывающее или манипулятивное. Но если интеллигенция заинтересована, то масса подвержена мышлению ярлыками, если и поскольку «существование тех, которые поддаются ярлыку в значительной степени определено самим ярлыком – стандартизированными, непроницаемыми и могущественными общественными процессами, которые оставляют индивиду очень мало свободы действий» [Адорно, 268]. Таким образом можно лицезреть, что состояние качества масс не происходит, а срабатывает авторитет для внушения массам некой цели, а сама гегемония становится также инструментом.
 
Получается, что «главная функция интеллигенции относительно общества – не профессиональная [Кара-Мурза]»). А в силу своего зарождения как ответа на потребность в установлении гегемонии таковой функцией становится– разоблачение идеологии (не путать с повседневной идеологией). Важно оттенить, что овеществленное сознание по своей сути становится неуязвимым, оно не чувствительно к каким-либо рациональным аргументам, но для этого и есть наука, которое позволяет понять проблему, а понять ее означает осознать в первую очередь ее силу. И в этом кроется некий повышенный статус сугубо интеллигенции, если и поскольку они люди науки, тогда как остальную массу так или иначе посещает идеология, и следуя логике Л. Альтюссера, идеология созидает преграду между человеком и действительностью, искомая преграда может быть непреодолимой, при условии, что человек считает эту преграду преградой, данностью, тогда люди буду находиться в плену идеологии, однако в силу того, что массы не могут заниматься самоконструированием, собственно, и необходима интеллигенция, как носитель знаний.
 

Стереотипы и предубеждения как укоренение психического тоталитаризма

 
В современных на то время реалиях ответственность интеллигенции целесообразно оттенить проистеканием вождизма и его форм, поскольку, следуя логики, «не бывает невинного реакционного мировоззрения» [Лукач, 92]. Буквально существовало сонмище пассивных и активных сковников становления режима, которые критиковали «вульгарную» веру в равенство людей, прогресс, разум, демократию et cetera. В результате можно говорить о формировании предубеждений, которые невозможно переправить по сути даже опытом, поскольку непросто восстановить сам «праксис» относительно получения опыта без инфицирования злокачественными представлениями и все это всецело аутентично.
 
По существу, «противоречие между стереотипом и опытом ставится на службу предубеждения. Обладающий предубеждением индивид испытывает неясное чувство, что содержание стереотипа является воображением, а истиной становится собственный опыт, однако движимый глубинными психологическими причинами он держится за стереотип» [Адорно, 129]. Осложнение в том, что посредством стереотипов «происходит сокращение восприятия и иных информационных процессов в сознании» [Кара-Мурза].
 
Бесспорно, что жизнь человека не может происходить без своего рода «автоматизмов» в восприятии и мышлении, ибо оценивать психологически тяжелые ситуации «заново» будет неосуществимо, т.е. стереотипы есть неотъемлемым от человека инструментом рецепции, они устойчивы, собственно, поэтому и эксплуатируются в качестве целеустановки для манипуляции. Исходя из этого логично будет вывести свойство стереотипа: недопустимость отклонения от фрейма, задаваемым оным, не просто способствует лицам, обладающими предубеждениями, а он также будет явственным выражением некоторой склонности индивида, каковой первостепенно свойственно нетерпимость относительно того, что не покрывается рамками субъекта. Другими словами, «индивид с крайней тенденцией к предубеждениям склонен к психическому тоталитаризму» [Адорно, 135].
 
У. Липпман вообще нарицал на том, что «из всех средств влияния на человека самым тонким и обладающим исключительной силой внушения являются те, которые создают и поддерживают галерею стереотипов». [Липпман, 101]. Вождизм как «тип властных отношений, основанный на личной преданности персоне» [Щекин, 346] созидает некий ряд/набор конкретных стереотипов, каковы необходимы для функционирования и поддержания системы quoad fieri potest. Этот набор распределяется по трем уровням. Во-первых, стереотипы индивидуального политического сознания и поведения, подкрепляемые стереотипами соответствующих позитивных и негативных санкций. Во-вторых, стереотипы группового политического сознания и поведения. В-третьих, стереотипы политического сознания и поведения члена общества в целом. [Олпорт Г. Личность и психология — М.: Логос, 1998. - С.203.]
 
То, что «интеллигенция отключена от физического труда, не наделена правом приказа, что она поэтому вызывает зависть, не требуя одновременно подчинения, еще больше усиливает враждебность» [Адорно, 379]. Все же не стоит делать из интеллигенции безысходных жертв «гетакомб» современности, поелику задачей прогрессивной интеллигенции есть разоблачения идеологии, изъявление того, как из всех подобных предпосылок выросла собственно искомое явление, следовательно, эта враждебность не имеет места быть сама по себе.
Загрузка...
Комментарии
Отправить